Ее любил Янка Купала, она могла быть агенткой спецслужб, покончила жизнь самоубийством. Реальная история Павлинки

20 сентября 2026 в 1789907580
Кирилл Папоротников / «Зеркало»

«Паўлінка, давай мы з табой пажэнімся. Раздзялі ты са мною долю і нядолю», - сказал Янка Купала девушке в виленской кофейне. Та отказала будущему классику, но позже, похоже, не раз об этом пожалела. Тем не менее имя Павлины Меделки навсегда осталось в истории беларусской литературы связанным с творчеством Купалы. Почему она не захотела стать его женой, как сходились и расходились их пути и как вообще сложилась жизнь этой смелой, прогрессивной и талантливой учительницы и политической активистки, которую в разные времена арестовывали власти трех стран, - рассказываем в нашем тексте.

Этот материал основан на мемуарах Павлины Меделки «Сцежкамі жыцця» (Минск, 2017) и на статье исследовательницы Анны Запартыко, которая стала предисловием к этому изданию.

Знакомая Купалы

Павлина Меделка родилась 12 сентября 1893 года в городке Будслав (теперь это Мядельский район). Ее отец в молодости был настройщиком органов и роялей, позже - рабочим на заводе, продавцом в кооперативе. Мать - домохозяйкой. В семье кроме Павлины росло трое сыновей. В 1898-м все они - возможно, из-за нового места работы отца - переехали в Глубокое.

В семье разговаривали по-беларусски, но букварей и детских книг на родном языке еще не было, и читать девочка училась по-польски. Готовясь поступать в местное церковно-приходское училище, читать по-русски она не умела совсем. Но мотивированная на учебу Павлина прошла трехгодичный курс за одну зиму. Ее очень поддерживал отец, а вот мать старалась воспитать дочь в первую очередь хорошей хозяйкой, что, по ее мнению, гарантировало удачное замужество. Доходило до того, что она отнимала у дочери книги, а порой даже от злости бросала их в печь.

Тем не менее училище Павлина окончила, и полученное образование позволило ей заработать первые деньги. В возрасте 12 лет она начала учить местных детей. «Нешта накшталт нелегальнай школы было ў нашым доме. 10−12 дзяцей прыходзіла да нас, і я вучыла іх чытаць і пісаць. Плацілі мне па 1 рублю ў месяц, а да дваіх, багацейшых, я хадзіла на дом і атрымлівала 3 рублі. Такім чынам, я ў месяц мела 13−15 рублёў, бацькава ж зарплата выносіла 5 рублёў, а разам з пабочным прырабаткам - не больш 15 рублёў», - вспоминала она.

Еще в подростковом возрасте ей в руки попали произведения Франтишка Богушевича и газета «Наша Ніва», и это сильно повлияло на взгляды беларуски. «Жыла ў марах-летуценнях, уяўляючы сябе то рыцарам, які змагаецца з варожымі сіламі ў абароне абяздоленага народа, то ўладальніцай шапкі-невідзімкі. О, тады б я ўвесь свет перамяніла! Перш-наперш скінула б цара-зладзея і яго міністраў, выпусціла б з турмаў усіх змагароў за долю народную, злых, нягодных людзей, гультаёў карала б, а добрым, бедным памагала», - писала она позже.

Юная Меделка хотела учиться дальше, но денег не хватало, а мать была против. И тут произошло чудо. Их бывший сосед, уроженец Будслава, общественный деятель Эдвард Будька, который в то время жил в Риге, рассказал о ней своим знакомым Ревковским. Те согласились взять Павлину к себе на время учебы. А еще один сосед, Стефан Душевский, - отец Клавдия Дуж-Душевского, будущего создателя бело-красно-белого флага - помог семье Меделко деньгами. Благодаря этим людям 14-летняя девушка приехала в Ригу, сама подготовилась и в начале 1908-го поступила на частные вечерние четырехгодичные курсы (вероятно, общеобразовательные), причем сразу на второй курс.

Через несколько месяцев ей по неизвестным причинам пришлось вернуться домой. Но оставаться там Павлина уже не хотела, ее манили большие города. В том же году она, пятнадцатилетняя, переехала в Вильно, куда как раз перебрались Ревковские. Без преувеличения, это был шаг навстречу судьбе. Эта семья была хорошо знакома с Вацлавом Ластовским, одним из будущих руководителей Беларусской Народной Республики - нашего первого национального государства.

«Аднаго разу, калі я зранку прыйшла да Ластоўскіх, дзверы адчыніў мне якісь малады мужчына. Ён быў толькі ў камізэльцы, рукавы белай кашулі яшчэ закасаны, высокі цвёрды белы каўнерык ад манішкі падпіраў падбародак; светлыя валасы, яшчэ мокрыя, гладка прылізаны; пад носам нейкая павязка з цюлю, зачэпленая шнурочкамі за вушы. Упусціўшы мяне, ён застаўся ў першым, кухонным пакоі.

- Хто гэта такі? - пытаю ў Ластоўскай.

- Янка Купала, - адказвае. - Учора прыехаў.

- Ку-па-ла? - здзівілася я. - Я ж зусім інакш сабе яго ўяўляла. А чаму ён у нейкім намордніку? Што, у яго вусны пакалечаны?

- Ды не! Гэта такі бінт, які прыціскае вусы, каб яны ўгору тырчэлі, - адказвае, смеючыся, Ластоўская.

- Фі, паскудства нейкае!

- Што, не спадабаўся?

- Не, - цвёрда адказала.

Праз хвіліну ўвайшоў Купала ўжо прыадзеты і без намордніка. Светлыя невялічкія вусікі тырчэлі кверху востра закручанымі канцамі».

Так Павлина писала об их первой встрече весной 1909 года (Купале тогда было 26). В том же году она познакомилась и с другими представителями беларусской интеллигенции и стала в их среде своей.

«Паўлінка»

В Вильно Меделка наконец смогла получить полноценное образование - окончила в 1912-м частную гимназию. Училась хорошо, хотя преподаватели часто писали замечания, что она «думает не по-русски». Денег на учебу у нее не было, однако помог неизвестный благодетель. Только спустя годы директриса призналась, что половину платы за ее учебу тайно вносила семья подруги-одноклассницы Лёли Мушниковой (вторую половину добавляла сама директриса). А в гимназические годы, узнав, что Лёля - дочь генерала и что у них есть в Вильно двухэтажный особняк, Павлина отдалилась от нее, категорично сказав однажды: «А што я за кампанія для цябе?.. Гліняны гаршчок генеральскаму катлу не пара».

После гимназии Меделка отправилась в столицу империи, Петербург, поступила на Высшие коммерческие курсы. Чья это была идея и кто за них платил, осталось неизвестным. Возможно, это был кто-то из тех деятелей беларусского национального движения, о ком во времена, когда создавались ее мемуары (1950−1960-е годы), упоминать еще было опасно.

Каждую субботу беларусская молодежь, жившая в Петербурге, собиралась на квартире профессора Бронислава Эпимаха-Шипило. Среди них был и Янка Купала, который тогда учился на курсах при Петербургском университете. На одной из таких встреч появилась идея организовать беларусскую студенческую кассу самопомощи. Чтобы найти для нее первые деньги, решили устроить вечеринку, а на ней поставить пьесу Купалы «Паўлінка». Главную роль отдали Меделке.

«Мне доўга не ўдавалася сцэна з Якімам. Як ні мучыў мяне [рэжысёр] Бэкін-Драздоў, але калі трэ было горача сказаць: "…і на векі вечныя любіць буду" або выканаць аўтарскую рэмарку (Якім мацней прыціскае яе к сабе і хоча пацалаваць; яна нібы бароніцца, а пасля хватае яго за шыю, і доўга горача цалуюцца), - у мяне гэта выходзіла ненатуральна, холадна. Пасля адной з чарговых няўдач Бэкін-Драздоў адазваў мяне ў старонку і пытае: "Скажыце, у сваім жыцці вы перажывалі падобныя моманты?" Агнём запалалі мае шчокі, вушы. Я маўчала, а ён далей кажа: "Я вас пытаю не праз простую цікавасць, мне як рэжысёру трэба гэта ведаць". Я адмоўна пакруціла галавой і ледзь прашаптала: "Не!" "Я так і думаў", - крыва ўсміхнуўся, і мне пачулася насмешлівая пагарда ў яго тоне. Ён накіраваўся да Купалы, і яны шапталіся, паглядаючы на мяне, і смяяліся».

Но с того времени писатель стал часто навещать Меделку, однажды на репетиции даже «памкнуўся стаць у ролі Якіма» - то есть показать, как лучше обнимать и целовать. Павлина возмутилась, собралась и сумела войти в образ.

Премьера спектакля прошла 9 февраля 1913 года в клубе «Пальма» в рабочем районе Петербурга. Билеты были распроданы с рук среди студентов и рабочих еще за несколько дней до этого, зал был полон и даже не вместил всех желающих. Успех был необычайный. А вот что, по воспоминаниям Меделки, произошло по окончании спектакля.

«На сцэну ўбягае Купала, абдымае мяне і горача цалуе. Я не баранюся і не саромлюся гэтага пацалунку і сама яго цалую. А воплескі з залы грымяць і грымяць.

- Паўлінка! Досыць цалавацца! Даю заслону! - крычыць Сцяпан Крыніцкі-Шыпіла. Янка ўцякае са сцэны. <…> - Аўтара! Аўтара! - грымяць з залы. З-за куліс выводзяць Купалу. Ён бярэ мяне за руку, падводзіць да рампы, і мы разам кланяемся публіцы.

Студэнты ўрачыста падаюць яму гадзіннік з выгравіраваным надпісам "Бацьку "Паўлінкі" ад беларускіх студэнтаў". А Купала падносіць мне два яшчэ цёпленькія, толькі што з-пад машыны экзэмпляры "Паўлінкі". На адным з іх на ўсю старонку ў 32 радкі верш, прысвечаны мне. (На жаль, цяпер не магу ўспомніць гэтага верша, а той экзэмпляр "Паўлінкі" ў 1921 годзе выпрасіў у мяне для перафатаграфавання студэнт Рамуальд Зямкевіч, які збіраў калекцыю літаратурных рукапісаў, і знік з маіх вачэй разам з вершам.)

Доўга публіка не выпушчала нас са сцэны, але трэба знімаць грым і станавіцца да хору. Спяваем "А хто там ідзе?", "Ой, пайду я лугам" у апрацоўцы Шымкуса, "Ды ўжо сонейка…", "Чачотачку". Уперамешку з песнямі дэкламуюць вершы Купалы "Град", "Адгукніся душа" і інш.».

Дальше были танцы, а по окончании Купала проводил девушку на квартиру.

«І мы доўга яшчэ дзелімся сваімі перажываннямі і ўражаннямі», - пишет она и добавляет только одно: «У гэтую ж ноч пад раніцу Купала выехаў у Вільню». Больше никаких подробностей о тех часах, проведенных с Янкой наедине, Меделка в своих мемуарах не озвучила.

Вскоре стало понятно, что петербургский климат для Павлины неблагоприятен, поэтому она вернулась в Вильно. В 1914-м, когда девушка сидела с Купалой в одной из виленских кофеен, Янка предложил ей вступить с ним в брак.

«Хоць гэта было вымаўлена зусім сур'ёзна, але я не паверыла ў гэту сур'ёзнасць, бо ні разу з яго боку не чула слоў кахання», - вспоминала Павлина и ответила ему: «Яначка, я цябе люблю як нашага паэта, як харошага сябра і не больш. А гэтага мала, каб быць тваёй жонкай. Пры гэтым… Я кахаю другога, які ніколі не будзе маім мужам».

В воспоминаниях она не призналась, кем был тот человек. Спустя многие годы в одном из писем написала, что героем ее грез тогда был Иван Луцкевич - археолог, деятель беларусского национального движения, издатель газеты «Наша Ніва», в будущем один из создателей БНР. На тот момент у него уже, возможно, была невеста.

Неизвестно, был ли Купала в курсе этой симпатии Меделки, но если да, он мог бы с грустью иронизировать, что ему не хватило совсем немного: его настоящее имя - Иван Луцевич - отличалось от имени соперника только одной буквой, и тот был на год старше.

Бывшая

Началась Первая мировая война. В 1915-м фронт прошел по территории Беларуси. Привычный уклад жизни стал рушиться. Меделка снова поехала в Петроград (так Николай II тогда переименовал Петербург в рамках антинемецкой кампании), в том же году окончила свои курсы. После чего жизнь, по ее словам, начала ее «перакідваць, бы сарваны ліст з дрэва, з аднаго месца на другое».

Сперва Павлина с семьей эвакуировалась в российский Царицын (теперь Волгоград). В ноябре 1916-го выехала в Петроград, куда ее пригласили на работу ответственным секретарем Беларусского комитета помощи пострадавшим от войны.

Однако вскоре Меделке пришлось снова отправиться в дорогу. Война затягивалась, назревала революция, и появилась идея нелегально созвать съезд представителей беларусских общественных и политических организаций, чтобы решить, как действовать в этой ситуации.

Писать об этом в письмах было нельзя: не пропустила бы цензура. Поэтому 23-летней девушке (возможно, из-за меньшего, чем для мужчин, риска вызвать подозрения и быть арестованной) поручили объехать беларусские города и договориться на месте с активистами об участии в съезде.

В феврале 1917 года Меделка добралась до Полоцка, где тогда жил Купала.

«Як жа я здзівілася, калі ў яго кватэры пабачыла і Уладку Станкевічанку! Аказваецца, яны пажаніліся, а я і не ведала пра гэта (с момента, когда Павлина сказала "нет", до женитьбы Купалы прошло два года. - Прим. ред.). Дзіўна часам жыццё складаецца. Мяркуеш па-свойму, як жыць, а тут што іншае набяжыць. Усё пераблытаецца так, што і пачатку не знойдзеш. Яшчэ ж, здаецца, так нядаўна ў Вільні Юрка сох па Уладцы, а Уладка па Чэсю млела, Чэсь да Вікці заляцаўся, а Янка адной з нашых дзяўчат прапанаваў падзяліць з ім долю і нядолю ў жыцці».

В последних строках Меделка имела в виду себя, ведь именно эти слова ей сказал тогда в виленской кофейне Купала.

В дальнейшем в ее мемуарах неоднократно встречается обида на Владиславу Луцевич, жену классика, которая изображается непривлекательно. Павлина, ссылаясь на одну из знакомых, утверждала, что этот брак был случайным (что она имела в виду, в мемуарах не раскрывается). Да и мать Купалы будто бы говорила матери Меделки, будто сожалеет, что ее невестка не Павлина. А мать Павлины будто бы отвечала, что ее дочь совершила глупость, отказав такому человеку. Были ли такие диалоги на самом деле, неизвестно, а ни сам Купала, ни Владислава воспоминаний об этом не оставили.

Однако вернемся к общественным событиям. Как раз в то время произошла Февральская революция 1917 года, империя рухнула. Съезд беларусских национальных организаций легально прошел в Минске. Павлина приняла в нем участие, а потом ее завертел вихрь событий. Наши соотечественники стремились построить на обломках бывшей империи собственное государство. К власти рвались большевики. Вместе с ними на наши земли претендовали немцы, а потом и поляки. Поэтому оккупации сменяли друг друга. В этих условиях Павлина стремилась всячески развивать беларусское движение и пропагандировать наши идеи.

В октябре 1917-го она организовала в Жорновке (теперь агрогородок в Осиповичском районе Могилевской области) школу - это была инициатива княгини Магдалены Радзивилл, которая с симпатией относилась к беларусскому движению. Действовало это учреждение до марта 1918-го. Потом Павлина учительствовала в Минске, после на непродолжительное время как актриса присоединилась к коллективу Первого товарищества беларусской драмы и комедии (позже на его основе возник Купаловский театр). В 1919-м ее назначили инспектором беларусских школ в Гродно. Там она сблизилась с общественным деятелем Томашем Грибом и вступила в Беларусскую партию социалистов-революционеров (эсеров), одним из руководителей которой он был. Эсеры выступали за независимую Беларусь.

Жена

В Гриба была влюблена Полута Бодунова, единственная женщина-министр в правительстве БНР. В ее описаниях ярко проявляется субъективность мемуаров Меделки: «Немаладая жанчына з сівымі валасамі, але вельмі энергічная», «старая баба», - так вспоминала о сопернице Павлина. Притом что самой ей на момент событий было 26, а Полуте - 34.

В июле 1919-го поляки арестовали и Меделку, и Гриба за участие в издании газеты «Родны край», где была помещена статья, которую сочли антипольской. Павлину быстро выпустили, ее соратника - нет.

«Пры другім спатканні Тамаш даў мне свой дзённік <…> з якога даведалася, як даўно ён мяне кахае. Ды і я ў Гародні да нашага арышту заўважыла, што ён далёка не абыякавы да мяне, аднак пра гэта ніколі ў нас не было гутаркі, хаця аднойчы, седзячы на высокім беразе Нёмана, я сама яго пацалавала. Але гэты пацалунак быў больш сяброўскі, развітальны перад яго ад'ездам у Вільню. Прачытаўшы яго дзённік, пры наступным спатканні я сунула ціхачом у яго кішэню свой ліст, у якім сказала, што з гэтага дня ён можа лічыць мяне сваёй жонкай. Праўду сказаць, я сама не ведала, ці можа гэта здзейсніцца ў жыцці, але хацела яго падбадзёрыць, аблегчыць яго цяжкую няволю. Хай цешыцца гэтай думкай, а там што будзе, то будзе!»

Через несколько месяцев Гриба освободили, вместе с Павлиной он перебрался в Минск. Однако их личное счастье длилось всего три месяца. 20 мая 1920-го их снова арестовали за антипольскую деятельность (город тогда находился под контролем Варшавы). Обоих отправили в польские тюрьмы. Осенью выпустили, но в Беларусь возвращаться запретили. Тогда супруги - официально они не женились, но считали себя мужем и женой - подделали документы и перебрались в Литву.

В Каунасе Павлина неожиданно встретила на улице Тишку Гартного - писателя и общественного деятеля, который был на стороне коммунистов. Его отправляли в Берлин, чтобы наладить там издание беларусских учебников и художественных книг. Он позвал с собой Меделку стильредактором и корректором. Работы не было, поэтому она согласилась.

Однако сначала направилась в Прагу. Там в сентябре 1921-го проходила конференция беларусских политических партий, которую устроили эсеры. На нее приехал и Томаш. Эта их встреча была последней. После Павлина поехала в Берлин, а Гриб вернулся в Каунас, через год перебрался в Прагу и там и умер в 1938-м в возрасте 42 лет.

В Берлине Меделка надолго не задержалась - может быть, из-за того, что те времена для Германии были очень тяжелыми.

«Цяжкае ўражанне зрабіў на мяне Нацыянальны музей мастацтва. Ходзіш па ім, як па магільніку. У кожнай зале па некалькі дробных карцін, а там, дзе былі вялікія палотны, толькі пустыя чатырохвугольныя плямы не выцвілай ад сонца фарбы на сценах. Пасярод гэтых плям невялічкія друкаваныя плакацікі, на якіх паведамлялася, што на гэтым месцы была такая вось карціна нямецкага мастака, а ўнізе: "Вывезены ў Францыю за кантрыбуцыю"».

Летом 1922-го женщина переехала в Латвию, которая тогда была независимой парламентской республикой. Меделка стала преподавательницей беларусского языка и литературы в Беларусской государственной гимназии и на беларусских курсах в Двинске (теперь Даугавпилс) - в тех краях имелось беларусскоязычное население. Она организовала хор и драматический кружок.

Однако через два года Павлину и других учителей гимназии арестовали, обвинив в том, что они собирались оторвать от Латвии территории приграничных уездов и присоединить их к БССР. Доказательства были «серьезные»: в школах нашли этнографические карты нашей страны, в гимназиях преподавалась ее история и география.

Павлину быстро отпустили, но уволили с работы. Суд прошел только в апреле 1925-го. Учителей оправдали, но работу Меделка уже найти не могла.

Жертва репрессий

Тем временем в БССР коммунистические власти проводили политику беларусизации (назначение этнических беларусов на руководящие должности, перевод образования на беларусский язык). На помощь Павлине пришел атташе посольства СССР в Польше Александр Ульянов, который всячески помогал активистам национального движения вернуться в БССР. Меделка не знала, что на самом деле этот человек - агент советских спецслужб, и те, кому он «помог вернуться», потом об этом пожалеют.

Ульянов выдал Павлине деньги, помог довольно быстро получить советское гражданство, а ее матери - визу для приезда из Западной Беларуси в БССР. В последующие годы Меделка работала в Минске в Инбелкульте (позже на его основе возникла Академия наук), а также преподавала беларусский язык в сельхозакадемии в Горках.

В 1930-м Меделка после неназванной болезни приехала в Москву и остановилась у своей подруги Анны Поздеевой, с которой раньше познакомилась в санатории. В одну из ночей к беларуске пришли спецслужбы. Она проходила по делу «Союза освобождения Беларуси». На самом деле такой организации не существовало - дело было сфабриковано спецслужбами ради зачистки «антисоветских элементов».

«На працягу 10 дзён кожны вечар гэтай жа парой (в 7 часов вечера. - Прим. ред.) мяне прывозілі на Лубянку, трымалі там усю ноч, а нараніцу, а гадзіне 7−8-й, адвозілі зноў у Бутыркі. І па прыездзе, як і пры выездзе, кожны раз абмацвалі пры асабістым вобыску. <…> Насмешкі змяняліся пагрозамі, то зноў ласкава-ліслівы тон, абяцанак "всех благ земных". І так валкуюць безупынку, што ў рэшце рэшт я перастаю разумець, што да мяне гавораць, уваччу пацямнее, і галава бязвольна спаўзае на стол ці запракідваецца на спінку крэсла. (Трэба сказаць, што праз усе гэтыя 10 сутак я не магла ні на хвіліну вачэй самкнуць ува сне, ні кусочка хлеба праглынуць.) Тады давалі мне глыток вады, перадышку на некалькі хвілін і зноў пачыналі валкаваць да раніцы. Напаўпрытомную, фізічна і маральна знясіленую адвозілі мяне ў Бутыркі».

Павлина решила покончить с собой, даже нашла крюк, набросила на шею петлю, но в последний момент передумала.

На десятый день после ареста ее отправили в Минск и посадили в камеру-одиночку, где уже находилось 12 женщин и несколько детей от года до трех. «Цікава, ці застаўся хто ў Менску на волі? Усе беларускія культурныя дзеячы: навукоўцы, пісьменнікі, акторы - усе за кратамі. Што ж гэта робіцца на белым свеце?» - размышляла Меделка.

В итоге женщину выслали в Казань, где она около трех месяцев лечилась в психиатрической клинике, так как, по ее словам, страдала от ночных кошмаров и панических атак. Тем временем в город специально приехала Поздеева. Сначала она поселила Павлину в гостинице, потом сняла для нее комнату и сделала все, чтобы вернуть ей силы жить. В 1933-м Меделке разрешили вернуться в Москву и наконец дали работу учительницей.

Через это дело тогда же прошел и Янка Купала, живший в Минске. Чекисты раз за разом таскали его на долгие мучительные допросы, пытались сделать из него лидера этой выдуманной организации, требовали подписать «показания» на других беларусских деятелей, которые будто бы были ее членами. Зная, что для тех это будет смертным приговором, и не имея иной возможности это остановить, 22 ноября 1930-го Купала совершил попытку самоубийства - ранил себя ножом в живот. Однако его госпитализировали и сохранили ему жизнь. Опасаясь скандала, который может вызвать смерть народного поэта после давления ГПУ, власти перестали лепить из него «лидера СОБ», публичность дела снизили. Но взамен обессиленного Купалу в больнице заставили подписать «открытое письмо» от его имени, где он будто бы признавался в антисоветских взглядах, отрекался от стремлений к независимой Беларуси и славил Сталина. Это сломало поэта до конца жизни. Вот фрагмент «письма» за подписью Купалы, которое опубликовали 14 декабря в газете «Звязда»:

«Балюча і цяжка ўсьведамляць мне сёньня, што я, адарваўшыся ад здаровага творчага асяродзішча рэволюцыйных пролетарскіх працоўных мас і ўвесь час утапаючы ў пратухлым балоце абкружаючых мяне контр-рэволюцыйных нацыянал-дэмократычных дзеячоў, з авантурыстычным політычным мінулым, я так сьлепа, так упарта на працягу раду год ідэолёгічнымі памылкамі ў сваёй творчасьці, популярнасьцю і аўторытэтам, як народны поэта, не дапамагаў з усёй адданасьцю і захапленьнем ажыцьцяўленьню запаветных лятуценьняў чалавецтва, ажыцьцяўленьню соцыялізму.

Балюча і цяжка. Але гэты чад, як сон кашмарны, мінуў. Сёньня, пранікнуты ясна сьвядомасьцю поэта і грамадзяніна, я рашуча і раз назаўсёды як у сваёй літаратурнай творчасьці, так і ў сваіх імкненьнях і грамадзкай дзейнасьці парываю з беларускім нацыянал-дэмократызмам ва ўсіх яго праяўленьнях».

Возможная агентка

В 1937-м началась «аттестация» учителей. Точнее, речь шла о чистке их рядов от людей с нежелательными взглядами или прошлым. По ее итогам Меделку уволили. На новую работу ее брать отказывались. Не помог даже поход ко все тому же Ульянову - кстати, к тому времени Павлина уже знала, что тот был агентом (ей рассказал Янка Купала).

«Дарэмна абівала парогі ў пошуках працы, цярпела ўніжэнне, недаверлівыя позіркі, адмахванне ад мяне, як ад пракажонай. Неяк даведалася, што ў Міністэрстве замежнага гандлю працуе якімсь начальнікам Алесь Ульянаў, той самы Ульянаў, які пры маёй высылцы з Латвіі ў 1925 годзе выдаў мне ў Савецкім пасольстве грашовую дапамогу, з якім пазней у Менску сустракалася ў доме Купалы <…>. Рашыла схадзіць да яго ў міністэрства і папрасіць дапамагчы мне ўладкавацца дзе на працу. Калі падышла да яго стала, ён зрабіў выгляд, што не пазнаў мяне, нават не прыпадняўся з крэсла, не адказаў на "дзень добры". Не ўзнімаючы вачэй на мяне, суха сказаў, што нічым не можа мне дапамагчы».

Только через полгода с помощью знакомой Меделке удалось устроиться в другую школу - 156-ю, в Ленинградском районе Москвы, учительницей русского языка и литературы 5−6-х классов. В 1940-м она стала завучем этой школы и работала там еще семь лет.

Уже после начала Великой Отечественной войны Павлина успела увидеться в Москве с Янкой Купалой, который эвакуировался в Россию и жил под Казанью.

«Помні, Янка, за тое, што ты пакінуў у палаючым доме матку і архіў, - зямля родная не прыме ў сваё ўлонне твайго праху», - выпалила ему тогда Меделка, если верить ее мемуарам (Купала уехал из Беларуси с женой, на машине с шофером, а его мать и архив остались в Минске).

В июне 1942-го поэт погиб при загадочных обстоятельствах. Его телеграммой вызвали в Москву, он поселился в гостинице «Москва» - и уже через 10 дней упал в ее лестничный пролет и умер. Возможно, это было убийство, организованное чекистами. В прессе Меделку порой обвиняют, что именно она - как якобы агентка НКВД - причастна к смерти поэта. Мол, когда люди, жившие в гостинице, выбежали на шум, то некоторые из них видели, как по лестнице бежит какая-то женщина.

«28 июня 1942 года ее видели вместе с Купалой за несколько часов до загадочной смерти поэта. Она жила в этой же гостинице, чуть ли не в соседнем номере. И между ними имела место любовная связь. С другой стороны, Павлина Мяделка тоже была агентом НКВД, где-то с 1929 года», - утверждал историк Анатоль Тарас, но откуда сведения, не объяснял.

А вот поэт Владимир Некляев, который проводил собственное расследование и разговаривал со свидетелями, считал причастной к смерти Купалы не Меделку, а какую-то другую женщину, которая и была агенткой.

«Магчымыя два варыянты: Купала мог скінуцца сам, і яго маглі перакінуць праз парэнчы. На маю думку, для гэтага было б дастаткова нясільнага штуршка ў спіну, на які хапіла б сілы і ў жанчыны, - рассказывал он. - У мяне ёсць вельмі моцныя падазрэнні, што жанчына ўдзельнічала ў тым, што адбылося з паэтам. І не толькі таму, што, як кажуць, "шэршэ ля фам" ва ўсім, а таму, што была адна персона, якая была адначасова і актрысай, і агентам НКУС - таго самага аддзела, які займаўся ліквідацыяй нязручных для партыі людзей. Яна не праходзіць ні ва ўспамінах Янкі Купалы, ні ў якіх-небудзь іншых. Зрэшты, афіцыйна ў яго лёсе - што для паэта вельмі дзіўна - няма нікога, акрамя Паўліны [Мядзёлкі] і жонкі».

Неизвестно, каковы были основания для слухов о сотрудничестве Меделки с НКВД. Может быть, подозрения вызвало то, что ей разрешили вернуться в столицу и работать в школе. Среди репрессированной беларусской интеллигенции в 1930-е возвращение в Минск или Москву разрешали единицам - например, среди них были писатели Змитрок Астапенко и Максим Лужанин, которые согласились на сотрудничество с силовиками. Возможно, так поступила и Меделка. А возможно, и нет: она не была ни писательницей, ни известной деятельницей или активисткой, а была просто учительницей, одинокой женщиной, и потому могла не иметь большого значения для спецслужб.

В конце концов через два года после окончания войны Павлина вернулась на родину.

«Вясной 1947 года памёр мой бацька ў Будславе. Мама засталася адна. Забраць яе к сабе ў Маскву я не магла - не мела сваёй жылплошчы, проста занядбала паклапаціцца аб гэтым. Жыла з прыяцелькай (речь об Анне Поздеевой. - Прим. ред.) у невялічкім пакойчыку ў 13 ½ кв. м камунальнай кватэры. Памясціць матку ў каменны мяшок, яе, якая ўсё жыццё свае правяла на вёсцы ў працы на агародзе, каля хатняй гаспадаркі, - гэта значыць скараціць яе жыццё. Ды і не прывыкла б яна ў такім веку да гарадскога жыцця. Трэ было мне пераязджаць у родны кут, каб дагледзець матку на старасці год».

Кстати, общение с московской подругой Павлина не прекратила, часто навещала Поздееву, останавливалась у нее. Та в свою очередь часто приезжала в Будслав. Меделка преподавала беларусский язык и литературу, создала хор, который позже получил статус образцового. В 1966-м она получила звание заслуженного деятеля культуры БССР.

Умерла Павлина 13 февраля 1974 года. Ей было 80, и она выпила смертельную дозу снотворного.

«Дзень свайго зыходу яна вызначыла сама, не вытрымала апошняга выпрабавання - выпрабавання адзінотай», - констатировала исследовательница Анна Запартыко.

Еще с 1950-х Меделка писала мемуары, которые назвала «Сцежкі жыцця», но столкнулась с цензурными правками и сокращениями. Увидеть экземпляр не успела - он вышел через несколько месяцев после ее смерти. Между тем в чьем-то архиве сохранился самый первый, рукописный вариант ее воспоминаний. Опубликовали их уже в независимой Беларуси, в 1993 году в журнале, а в 2017-м издали книгой - без цензурных правок и купюр.

Полноценное изучение биографии Меделки еще впереди, но одно очевидно: история этой женщины интересна далеко не только тем, что она была музой Янки Купалы.